Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: простыни (список заголовков)
18:41 

В «Анонимных пейсателях» один юзер жаловался на то, что собственный стиль совсем съехал, когда он начал читать фички для бартера в очень большом количестве.
читать дальше

Оригинал записи тут.

@темы: простыни

URL
22:22 

В общем, о Сути (тм) классики.
читать дальше

оригинал тут

@темы: простыни

URL
00:25 

Анализа художественного текста псто.

читать дальше

@темы: простыни

URL
13:36 

Извините, что превращаю этот дневник в личный бложик о книжках, но как-то нифига времени нет. Ненавижу весну. :hang:

А между тем вот тут добрый анон собрал ссылки на все мои простыни.
Алсо, попытаюсь, пока есть пару часов свободных, написать что-нибудь о книгах, которые прочитала.

@темы: простыни

22:02 

Вытащила из загашника псто о том, зачем нужны обзоры женского искусства. Так как псто скорее о феминизме, чем о литературе, комменты не закрываю.

Вопреки распространённому мнению, информация о женском искусстве нужна нам не потому, что оно как-то отличается от мужского (лучше/хуже или содержит какую-то особую женскую энергию). В некоторых аспектах отличается за счёт разницы в восприятии и социализации, но эту границу можно провести только между текстами мужчин и женщин, живущих в одно время, принадлежащих к одной культуре и пишущих в похожем жанре/направлении. И то не факт, что различие будет очевидно. В целом разница между писателями/писательницами восемнадцатого и двадцатого века будет куда больше, чем разница между писателем и писательницей одного отрезка двадцатого века.

У текстов о женском искусстве в общем-то две цели:
1) расширить представление о женском искусстве;
2) поддержать женскую группальность.

Начнем с первого.
В нашем обществе есть некие жанровые гетто, в которые загоняется по большей части женское искусство. Я сейчас буду говорить о литературе, но подозреваю, что в других видах искусства существуют аналогичные штуки.
Женская литература в общественном сознании бывает четырёх видов:
1) любовные романы;
2) слюнявое фэнтези про сверкающих вампиров, ехидных ведьм и прочую хуету;
3) «иронический детектив» (читай: петросянские приключения гг-дурочки, которая «раскрывает» преступления за счёт череды роялей в кустах);
4) «высокая литература» при тяжёлую женскую долюшку и последствия беспорядочной сексуальной жизни.
(В последний пункт входят в первую очередь все эти журнальные рассказы и выпущенные мелкими тиражами книжки о любви и страданиях, которые претендуют на то, чтобы быть «настоящей литературой», в отличие от «пошлой массовой литературы»)
Каждый раз, когда кто-нибудь говорит о том, что женское творчество херня, он обязательно вспоминает об этих жанровых гетто, вполне справедливо полагая, что всё, кроме последнего пункта, унылое говно. Наличие такого же унылого говна для мужиков как-то не учитывается. А этого говна полно:
1) боевики про суровых мужиков с названиями типа «Тупой против Упоротого» «Слепой против Бешеного», которые, к моему удивлению (господи, тут уже ничего не поделаешь, жги!), не сгинули в девяностых, а существуют и читаются до сих пор;
2) фантастика про бравых космолетчиков и всякая конина;
3) детективы с пыщ-пыщ и развитием сюжета за счет тех же роялей в кустах;
4) «высокая литература» про то, как мужик среднего возраста страдает оттого, что он уг и хуй уже не так крепко стоит.
(см. примечание к предыдущей классификации)
Фишка в том, что женщинам сложнее утвердиться за пределами этого жанрового гетто, а книги, написанные ими, постоянно запихивают в жанровое гетто. Так, например, на полках любовных романов можно увидеть вещи, никакого отношения к любовным романам не имеющие: просто они написаны женщинам, и в них есть любовная интрига. Та же любовная интрига есть в 90% реалистических романов, строго говоря, но никому не придёт ставить «Госпожу Бовари» на одну полку с Даниэлой Стил, а вот «Грозовой перевал», Колин Маккалоу, Дафну Дю Морье и Сельму Лагерлёф туда пихать ок.
В результате получается замкнутый круг: «подходящим» для женщины считается только жанровое гетто, которое интересует только любителей этого жанра, если женщина выходит за рамки жанрового гетто, её либо старательно запихивают туда издатели и читатели, либо, если это невозможно, считают на выбранном поле хуже писателей-мужчин, следовательно, для женщин подходит только их жанровое гетто... ну и так далее.
Если вам кажется, что все вокруг котики и не делят литературу по полу писателей, то либо вам очень повезло с кругом общения, либо вы не затрагивали эту тему с окружающими.

Теперь о втором пункте.
Это скорее вариант самолечения для феминисток.
Дело в том, что в патриархальной культуре во многих женщинах существует внутренняя мизогиния. Если кто не знает, то это такие взгляды, когда женщина считает себя глупее и слабее мужчины, вторичной по отношению к нему; а также маркирует всё женское как второсортное, глупое, инфантильное, малозначимое. Все мы растём в одном обществе, и у всех одинаковое говно в голове.
Если женщина, не истребившая в себе это говно, заявляет себя как феминистку, то из неё выходит кто-то вроде жж-радфемок, которые радостно вопят: «Ты мне не сестра!».
И, к сожалению, говно по поводу женского искусства может оставаться в мозгах, даже если женщина считает себя феминисткой.
Поэтому обзоры женского искусства помогают избавиться от стереотипов, описанных в п. 1 и деятельно поддержать сестру-писательницу покупкой книги, распространением информации о ней и т.п.

@темы: простыни

18:53 

Что такое литературный канон и зачем он нужен

Итак, литературный канон.
Есть такие тексты, которые считаются «обязательным к прочтению». На самом деле в разных социальных группах очень разные тексты будут считаться обязательными (я уже об этом писала), но можно выделить общее ядро текстов, которые порождают вокруг себя кучу культурных феноменов: отсылки в других произведениях, экранизации, театральные постановки, анекдоты и т.п.
Как правило, такой канон включает себя некоторое количество текстов зарубежной и родной литературы. И я сейчас не о Золя с Бальзаком.
Список примерно такой:

Зарубежная:
Мифы Древней Греции
Скандинавские мифы (согласитесь, без них вы бы не узнали, что Локи может родить от Тора жеребёнка)
Легенды о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола
Сказки тысячи и одной ночи
Сказки братьев Гримм
Сказки Андерсена
Библия
Божественная комедия
трагедии Шекспира («Отелло», «Гамлет», «Ромео и Джульетта»)
«Робинзон Крузо»
«Оливер Твист»
«Дон Кихот»
«Алиса в стране чудес»

Отечественная:
«Недоросль»
«Горе от ума»
ключевые произведения Пушкина
басни Крылова
«Герой нашего времени»
«Отцы и дети»
«Обломов»
ключевые произведения Достоевского
ключевые произведения Толстого (ну, ВиМ и Анна Каренина)
рассказы Чехова
«Лолита»
стихотворения Маяковского
стихотворения Есенина

Я могла что-нибудь упустить, но не суть.
Конечно, по большей части этот список пересекается со школьной программой, но именно эти произведения формируют культурную среду.
Вот, например, возьмём Робинзона Крузо.
Помимо того, что его экранизировали аж 22 раза, если я правильно посчитала в Вики, он ещё и породил специфический тип литературы (и не только: фильмы, сериалы, тысячи их) о людях, попавших в на необитаемый остров, начиная с «Повелителя мух» и заканчивая «Lost».
Этот сюжет настолько плотно вписан в нашу культуру, что мы вполне можем заподозрить инопланетянина в человеке, который не знает, кто такой Робинзон Крузо. Про остальные вещи из этого списка можно сказать то же самое, только вторая его часть вписана в первую очередь в нашу культуру. Вся последующая литература черпает оттуда сюжеты, мотивы, символы.
Так, например, фэнтези много занимает у волшебной сказки и мифов, начиная с образов и заканчивая структурой (читала я тут недавно о том, что для фэнтези характерна структура волшебной сказки, выделенная Проппом). Роман Иличевского «Орфики» (говно редкое, кстати) восходит к мифу об Орфее и Эвридике. «Щегол» Тартт явно основан на «Оливере Твисте».
Понятное дело, что этим списком фундамент современной культуры не ограничивается, можно туда что-то ещё добавлять, Шерлока Холмса и мисс Марпл, например, но вышеперечисленные тексты позволяют объять максимум того самого литературного контекста, к которому традиционно обращается культура. Особенно массовая.

Чем это всё отличается от демонстративного потребления Коэльо? (ну, кроме того, что Коэльо УГ)
Тем, что эти тексты позволяют улавливать взаимосвязи внутри культуры, лучше или по-новому понять то или иное произведение.
Например, уныло-тягомотные «Орфики» приобретают так хоть какой-то смысл. х)
Или возьмём «Имя розы» Умберто Эко, основанное на рассказах Конан-Дойля. В некотором роде оно пародирует (и деконструирует) детектив, но человек, который не читал детективов, вряд ли вообще уловит этот пласт, хотя отсылки к «Этюду в багровых тонах» в начале там такие толстые, что их сложно не заметить.
Первая часть списка охватает, конечно, больше, потому что из Библии, мифов и Шекспира не тырил только ленивый.

Зачем это нужно?
Да просто just for lulz. А ещё можно с умным видом рассказать о том, как Толкиен использует скандинавский сюжет о проклятом сокровище в своих произведениях. Ну вдруг пригодится.

В комментах к этой записи можно посраться о списке текстов, обязательных к прочтению.

@темы: простыни

15:33 

У русской классики печальная какая-то судьба. В смысле, после школы практически все о ней думают что-то такое: «Господи, да почему они такое говно унылое писали все, а?!». А перечитывая русскую классику уже лет в тридцать, сорок, понимают, что не такая уж она и унылая.

Дело, как мне кажется, вот в чём.
Корпус русской классики, изучаемой в средних и старших классах, по большей части состоит из реалистических романов девятнадцатого века. Есть ещё «Тихий Дон» — огромный, тяжёлый и депрессивный. Всё более-менее интересное обычно небольшого объёма и/или проходится до 7го класса.
Что с этим делать? А хз.
Русская литература в девятнадцатом веке действительно пережила расцвет. До этого она была какая-то мутная для европейской цивилизации (напоминаю, художественная литература начала в России развиваться только в 18 веке, до этого её толком и не было), а в 19 веке КАК ПОПРЁТ. Вряд ли вы когда-нибудь услышите от иностранца об Озерове (ладно, о нём обычно только русские филологи помнят), Фонвизине, Державине, Карамзине, даже Жуковском. Зато все знают Достоевского, Толстого, Чехова. Многие знают Тургенева и Пушкина. И в школе надо эти вещи изучать, куда от них денешься. Не растягивать же на всю программу старших классов «Серапионовых братьев».
А после девятнадцатого века, кстати, стало вообще как-то уныло. Коротко полыхнул Серебряный Век (оставив по большей части только поэзию), а потом задорный разгул начала СССР — и всё, уныние и тлен. Даже в хороших произведениях — всё равно уныние и тлен за редкими исключениями вроде Василия Тёркина. У меня такое ощущение, что в двадцатом веке — да и до сих пор — наши писатели считают увлекательность недостатком произведения.
Вот есть, например, классик канадской литературы двадцатого века Робертсон Дэвис. У него в книгах бесконечные путешествия, действие происходит то в какой-нибудь чудовищной канадской провинции, то в известных университетах, то в замках старой аристократии, то в Лондоне, то в Оттаве. Герои подделывают картины, доводят других героев до самоубийства, интригуют, сбегают в бродячий цирк... И ничего, знаете, Дэвиса это до уровня Майерс не спустило. А наши как будто боятся, что, если в их произведениях будет происходить что-то интересное, они сразу мутируют в Донцову или Бушкова.


Ладно, я отвлеклась.
Проблема в том, что реалистические романы мало интересны подросткам. Прекрасно помню свои школьные впечатления от них: «В грузчики бы этих занудных аристократических козлов, меньше унылых страданек будет». Может, тут есть уникумы, которые поняли всю палитру переживаний Анны Карениной, но я не помню, чтобы у нас в школе такие нашлись.
В 15-18 лет, как правило, всем были интересны фантастика, приключения, лихо закрученные сюжеты, ДРАМЫ (причём понятные, без всяких там конфликтов общества и человека, чтобы умирали, предавали и т.п.), яркие эмоции в тексте, всякие «запретные темы»: насилие, ебля, натурализм в духе американской прозы второй половины двадцатого века (ну да, через наши руки проходили оранжевые книжечки «Альтернативы»). Хоть немного эти запросы покрывал разве что Бунин (эротизмом) и Шолохов (трэшаком и насилием). Но «Тихий Дон» слишком уж длинный.

Ну и давайте опять списки посоставляем.
Что есть такое в русской литературе (любого века, начиная хоть с ПВЛ), что было бы интересно в конце средней школы и в старших классах. Средней паршивости массовая литература (Белянин, Громыко, Емец, тысячи их) не принимается.

@темы: простыни, поговорить

00:44 

Лет ми спик фром май харт эбаут фанфикшен

Я как раз не так давно сралась в командном чатике о нём.
Сейчас тут будет пост, основанный на моих личных впечатлениях (естественно, официальной статистики у меня нет, не упс, тут нужно масштабное исследование) пополам с воспоминаниями о вопросах, которые волнуют дайри-мультифандом уже стопицот лет.

читать дальше

@темы: простыни

23:00 

Это скорее так, маленькая наволочка про одно довольно широко известное в литературе явление.

В треде на холиварке я приводила в пример эталонной стихотворной пошлости Надсона и Бенедиктова.
Но в российский словесности есть король плохих стихотворений, которого вы наверняка знаете по Пушкину*: граф Хвостов.

По большей части его стихотворения состоят из вот такой невразумительной чухни:

Российский Александр вселенный отрада,
Им свержен с высоты сын горделивый ада.
Он пролил всюду жизнь, пресек насилья пир,
Атланту равен Он - сдержал на плечах мир.

Но время от времени он выдавал настоящие перлы вроде:

Лежала на столе у слесаря пила,
Не ведаю зачем, туда змея пришла.

Но Хвостов на самом деле редкой эпичности персонаж, над которым не стебался только ленивый. Если смотреть собрания сочинений «арзамасцев», то среди их вполне серьёзных произведений (хотя что я говорю? они любили пописывать что-то вроде: Вот Картузов! — Он зубами / Бюст грызет Карамзина; / Пена с уст течет ручьями, / Кровью грудь обагрена!) обязательно найдётся эпиграмма на Хвостова или пародия на его стихотворения.

В истории литературы осталась куча анекдотов про него.
Вот, например:

За несколько часов до своей кончины, отдав несколько приказаний окружавшим его, Суворов слабым голосом подозвал к себе Хвостова и сказал ему: "друг мой, одолжи меня, не пиши од на смерть мою". Гр. Хвостов, однако, не исполнил этой просьбы: ода на смерть Суворова помещена в Собрании его стихотворений, изд. 1821 г., т. I, с. 113-115.

Он так любил дарить свои сочинения и распространять свою славу, что по дороге к его деревне (село Талызино, в Симбирской губернии), по которой я часто ездил, он дарил свои сочинения станционным смотрителям, и я видел у них приклеенные к стенке его портреты. (М. Дмитриев)

Расстроив состояние печатанием своих творений и литературным меценатством (он был ведь большой меценат), Хвостов выхлопотал, еще в царствование Александра I, временное денежное пособие. Александр I, знавший его лично и познакомивший его, как ближайшего родственника Суворова, с королем прусским Вильгельмом III, дал ему несколько десятков тысяч, -- по одним сведениям, пятьдесят тысяч, а по другим сто. Государь дал ему эти деньги из жалости, чтобы он выкупил свое заложенное имение. Что же сделал Хвостов? Жена его графиня Аграфена Ивановна обрадовалась и пристала к нему, чтобы он употребил деньги на дело.
Погоди, матушка, -- отвечал ей поэт, -- прежде всего надо тиснуть мои сочинения новым изданием.


Однажды в Петербурге граф Хвостов долго мучил у себя на дому племянника своего Ф. Ф. Кокошкина (известного писателя) чтением ему вслух бесчисленного множества своих виршей. Наконец Кокошкин не вытерпел и сказал ему:
-- Извините, дядюшка, я дал слово обедать мне пора! Боюсь, что опоздаю; а я пешком!
-- Что же ты мне давно не сказал, любезный! -- отвечал граф Хвостов, -- у меня всегда готова карета, я тебя подвезу!
Но только что они сели в карету, граф Хвостов выглянул в окно и закричал кучеру: "Ступай шагом!" -- а сам поднял стекло кареты, вынул из кармана тетрадь и принялся снова душить чтением несчастного запертого Кокошкина.


Кстати, в жизни был добрейшей души человеком и филантропом. Но писал чудовищно, и этим запомнился.
В этом плане, конечно, Надсону, Бенедиктову и Асадову, у которого тоже километры мещански-пошлых стихов, до него очень далеко, потому что они были одно время популярны, потом про них забыли, и про Асадова тоже забудут, а Хвостов останется памятником графомании. Потому что даже в этом деле можно быть выдающимся. :-D

*ты и я

@темы: простыни

21:40 

Наволочка о сексе

Тут меня спрашивали о том, почему графическое описание секса, как правило, остаётся на откуп любовным романам, порнорассказам и фичкам. К сожалению, исследований по этому поводу я не видела, так что выкладываю свои соображения.

С книгами, написанными до двадцатого века, всё в принципе понятно: такие описания просто никто бы не напечатал. Ну а если бы не напечатал, то у автора сплошной гемморой был бы с его книгами. Да и сами такие описания не воспринимались бы иначе, чем шок-контент, и если собственно секс не является ключевым моментом в романе, а сам роман, предположим, не посвящён исследованию сексуальности, то описывать секс там было совершенно ни к чему.
Да, в викторианскую эпоху, прямо скажем, далеко не каждый думал об Англии во время секса (кстати, я тут недавно узнала, что это эдвардианская фишка, а не викторианская), и порнушка там продавалась только так. Но этот тип литературы никогда не играл на одном поле с Диккенсом и Остин.
Это мы сейчас такие все пресытившиеся, что у нас на глазах Паланик наворачивает чьи-нибудь кишки на краник, а мы зеваем. В девятнадцатом веке «Руслан и Людмила», которую сейчас школьники средних классов читают, казалась практически «Лолитой» или даже «Тропиком рака». А в 1846-м Некрасов издал «Петербургский сборник», который показался культурной общественности настоящим шок-контентом. Потому что там всякие бедные горожане денежку экономики и чулки штопали. Самый известный текст оттуда — «Бедные люди» Достоевского.
А представьте, что бы было, если бы этой общественности дали пощёчину Сорокиным и с Пелевиным?

В первой половине двадцатого века тоже не особо разоткровенничаешься («Любовник леди Чаттерлей» был написан 1928 году и нарвался на судебный процесс), а во второй вроде как уже пиши, что хочешь...
Проблема в том, что описания секса могут быть избыточными.

Зачем нам нужен секс в фичках и любовных романах, вполне понятно. Подрочить на него.
Сложнее, когда речь заходит о «нормальной» литературе.
Ну, например, автор хочет показать секс как важную часть становления героев.
Или роман просвящён сексуальности.
Или же секс у него/неё описан для некоторое художественного эффекта (подчёркивает предельную натуралистичность повествование).
И, собственно, всё. Не так уж много художественных задач, для которых требуется описание секса. Во всех остальных случаях его проще пропустить или описать в двух строчках, как и любой эпизод, который не особо важен в повествовании.

@темы: простыни

23:47 

Заметочка о Мэри-Сью.

На основе моего читательского опыта могу сказать, что Мэри-Сью — это в первую очередь не персонаж, которого списывает с себя автор (есть, например, много автобиографических произведений, где персонажа язык не повернётся назвать Мэри-Сью, ну вот, например, главные героини «Замка из стекла» Уоллс или «Под стеклянным колпаком» Сильвии Платт, «Спаси меня, вальс» Зельды Фитцжеральд), а персонаж, который в авторской фантазии самый ахуенный. Причём эта ахуенность может быть очень разного свойства.
Наиболее очевидный вариант — это когда герой или героиня самые красивые, талантливые, умные и сексуально привлекательные, а единственный недостаток такой мэрисьюшки — неумение крестиком вышивать (ну или что-то ещё малозначимое в жизни персонажа).
Есть варианты и похитрее.
Например, герой-страдалец, который в белом пальто стоит красивый. Он может быть не самым крутым и привлекательным, у него может быть какой-нибудь внешний или внутренний достаточно значительный недостаток, но автор выстраивает повествование так, что вокруг этого героя все либо инфернальные свиноёбы, либо идиоты, либо законченные ублюдки.
Или «плохой парень» (конечно, и женский вариант, как и у предыдущей разновидности есть, но у нас как-то больше распространено восхищение пороками мужчин), который застыл в позе самолюбования. Эдакий Печорин, описанный без всякой авторской иронии.
Или «скромный обыватель», которые получает какую-нибудь вундервафлю.

Имхо, характер персонажа зависит только от того, на какой типаж больше всего дрочит автор. Дрочит на злодеев — получится далинский некромант, дрочит на няшечек с вундервафлями — получится типичная ожп фандома гарепотера (из тех, конечно, далёких времён, когда на хогнете половина фичков была о том, как прекрасная Мелиорация Дарк приезжает в Хогвартс, покоряет всех своим обаянием, и Гарри Поттер женится на ней).

Главный критерий Мэри Сью — ей/ему старательно подыгрывает автор. Конечно, не очень умелые писатели, бывает, читерят. Или убирают с дороги героя какие-нибудь препятствия. Но Мэри Сью писатель подыгрывает реально по-крупному, всей художественной реальностью текста. Если МС — страдалец, то его/её будут окружать отборнейшие мудаки, которые обижают бедняжку и не вызывают у читателя ни малейшей симпатии. Если МС злодей/злодейка, то добро обязательно будет каким-нибудь ущербным. А все ситуации, которые ставят перед МС сложный выбор, сведутся на нет. Любые драматические ситуации будут исключительно поводом для того, чтобы МС красивенько отреагировал(а) в духе своего изначального типажа. По сути автор не будет кидать МС в такую ситуацию, где ему/ей придётся пойти на сделку с совестью, которая противоречит своим этическим принципам (и эти принципы могут быть не только у «доброго» персонажа, но и у «злого», просто это будет какая-нибудь вывернутая этика) и ставит перед неоднозначным выбором. Мэри Сью проходит через текст в своей первозданной незамутнённости, потому что является воплощением авторского «ахуенного героя».

При этом, конечно, есть отдельные жанры, которые в принципе не подразумевают изменения героя: например, классический детектив. Но там этот герой выступает не центром повествования, а эдакой функцией, приложением к детективному сюжету, даже если он обаятелен и хорошо прописан. Хотела тут написать: «Вряд ли бы нам был интересен Шерлок Холмс, если бы он не расследовал преступления», но вспомнила про миллион и один фанфик по ШХ. Но это, конечно, не совсем то, потому что такие фанфики, если они достаточно большого размера, всё равно включают в себя элементы развития персонажа, даже на самом примитивном уровне типа: Шерлок считал себя гордым асексуалом и аромантиком, но потом понял, что встречатьс Джоном — это круто

@темы: простыни

21:15 

Практически всю классическую литературу, написанную женщинами, легко причислить к любовным романам, как это делают с Джейн Остин и сестрами Бронте. Исключение разве что «Франкенштейн», но про него в таких случаях стыдливо молчат.
Это реально легко, достаточно всего лишь отыскать любовную линию в произведении — и заявить, что именно она там важнее всего, а значит это любовный роман. Причём для этого не обязательно даже, чтобы герои в конце слились в экстазе: «Грозовой перевал» вот тоже причисляют к любовным романам и издают в такой обложке:
изображение
В то время как темы ненависти и насилия там в сто раз сильнее темы любви. По мне так издавать «Грозовой перевал» в таком виде — всё равно что издавать «Преступление о наказание» под видом криминального романа в мягкой обложке (в серии «Обожжённые зоной», лол). В девяностых, кстати, «Разрисованную вуаль» Моэма издавали в розовой обложечке в серии любовных романов, и это реально фейспалм.

На самом деле, если немного открыть глаза, становится очевидно, что в большинстве романов (а также пьес, кстати) есть любовная линия, которая разрешается так или иначе.
«Страдания юного Вертера» — мужчина убивает себя из-за несчастной любви.
«Анна Каренина» — женщина изменяет своему мужу с привлекательным мужиком и страдает от этого.
«Госпожа Бовари» — см. предыдущий пункт
«Гроза» — ну вообще про то же, да.
«Милый друг» — мужчина постоянно заводит романы и идёт к успеху через постель (сменить всем пол, и выйдет роман Шиловой какой-нибудь).
«Горе от ума» — парень приезжает к девушке, на которую положил глаз в подростковом возрасте, а она уже с другим.
«Дамское счастье» — он — владелец магазина, она простая бедная продавщица, но это не станет прегразой между ними (и по пути они ещё и социализм в отдельно взятом магазине построят)
«Ромео и Джульетта» — она любит его, он любит её, но родственники у них мудаки.
«Собор Парижской Богоматери» — стрёмный священник и калека влюблены в цыганку, а она любит красивого молодого мужчина, который собирается жениться на другой.
«Театр» — см. пункт про «Анну Каренину», только кончается всё хорошо.

Ладно, так ещё долго можно упражняться, потому что примерно 85% (а то и больше) классики включают в себя большую и жирную любовную линию. Но если у мужчин это воспринимается как норма, и вряд ли кто-нибудь откажется читать Толстого или Шекспира из-за того, что они пишут о любви (и вообще какие-то кропатели унылого говна для девочек, особенно Шекспир, по несколько любовных линий на одну пьесу страниц в сто!), зато про женщин-пистельниц такое слышишь постоянно.

@темы: простыни

21:57 

Расскажу вам о самой страшной вещи в работе библиотекаря.
Страшная она по двум причинам:
1) книжки жалко;
2) наработаешься, как грузчик.

Это списывание литературы.
читать дальше

@темы: простыни, работа

23:09 

Давайте уж по горячим следам напишу о редактуре.
ФБ мне кажется абсолютно безжалостной в это смысле. Часто там бетам приходится бетить незнакомый текст, да ещё и какой-нибудь макси за три дня, после работы. Такое и нормальную бету приведёт к помутнению рассудка.
По сути бетинг ФБшного образца подходит только для очень слабых текстов, которые можно на скорую руку сделать чуть менее убогими, когда приходится за такое время бетить более-менее пристойно написанный текст... короче, лучше просто банальные грамматические ошибки и опечатки вычистить — и больше ничего не трогать.

Я думаю, многие беты на ФБ просто не понимают, что в плохому тексту и хорошему нужно подходить по-разному. Я сейчас, конечно, не утверждаю, что злобные беты забечивают «новых гоголей» до состояния Донцовой, но всё же в крупных фандомах достаточно текстов, которые написаны на приличном литературном уровне. Их авторы (скорее всего интуитивно) чувствуют структуру текста и его языка, могут выстроить значимые для сюжета эпизоды, внятно прописать персонажей. У этих текстов тоже, конечно, есть недостатки от штампов и ООС до дыр в сюжете, но разный художественный уровень чувствуется.
Так вот, когда работаешь с текстами первого типа (ну возьмём, например, моего любимого Водолея), то единственное, что требуется от беты — чтобы у читателей с первых строчек не выпали глаза. На самом деле серьёзная редакторская работа там как мёртвому припарки, потому что неумение обращаться с текстом ведёт автора к куче повторяющихся косяков на всех уровнях: непродуманный сюжет; куча совершенно лишних эпизодов («ой, вот я сейчас тут ещё вставлю всё, что придумала о персонаже!»); никакой последовательности в образах персонажей — или же все персонажи карикатурные и картонные, какая-нибудь их характеристика заменяет всю личность; отсутствие акцентов на тех или иных событиях; вяло прописанные мотивации (герои загоняются в те повороты сюжета, которые нравятся автору); отсутствие предметной правдоподобности («дорогие плавки»); язык бложика (как привык, так и шпарю, вне зависимости от персонажей, сюжета и антуража). Подумала тут, что «Тринадцатая редакция» Ольги Лукас — отличный пример такого текста; а в «Армаде» такой каждый первый, м-да. В общем, ничего толкового из этого всё равно не выйдет, и максимум, что может сделать бета — причесать стилистику, чтобы она не выглядела совсем уж убогой, и никто не растащил текст на перловку. Это работа не редактора, а ассенизатора.
С текстами второго типа всё совсем по-другому. Они требуют, как правило, долгой редактуры и диалога с автором. Если у текста есть атмосфера-настроение-сюжет-неплохой антураж-прописанные персонажи, бета может обратить внимание на то, что некоторые детали противоречат задумке автора (например, действие происходит в девятнадцатом веке, но некоторые слова слишком современные, их стоит заменить; или какая-то фраза не соответствует настроению, заданному в сцене). Такой текст требует от беты хорошего литературного вкуса и понимания задумки. Возможно, бете придётся время от времени трясти автора и спрашивать, что он в виду имел. А ещё такой текст требует, как ни странно, базового доверия к автору: чтобы бета не исправлял слепо всё, что ей кажется непривычным, а остановилась и подумала: «Может, и так тоже можно?».
Конечно, при таком подходе и сам фанфикер должен писать вдумчиво, а не «вот я сейчас чего-нибудь набацаю левой задней ногой, а бета потом всё исправит».

Это всё выглядит довольно стрёмно, я знаю, как вербализация любого творческого процесса. Просто не задумывайтесь об этом, а то будете как та сороконожка, которая задумалась о том, как она ходит (со мной это постоянно происходит во время написания фичков).

@темы: простыни

21:16 

Что меня больше всего удивляет в этих плясках с говнолордами из говноземья (судя по чудовищной неопрятности, они могли прибыть только оттуда), так что удивление: «Ах, ну они же такие стихи пишут/писали! Как они могут быть такими злобными неопрятными поехавшими мудилами!»
Во-первых, редкий деятель искусства не был мудилой, почитайте дневники того же Толстого и будете блевать дальше, чем видите.
В-вторых, даже моих весьма скромных познаний в стихосложении хватает на то, чтобы оценить эту лирику. 90% их стихотворений — обычная натужная чушь, которую ещё Пушкин высмеивал.
Весь этот образный ряд в духе «пламя», «лёд», «рок», «тьма», «мрак», «проклятье», «судьба» — это такое говно мамонта, что даже как-то читать стыдно.
«Он пел разлуку и печаль,
И нечто, и туманну даль,
И романтические розы».
Пушкин — он как Шекспир, для любого случая найдётся подходящая цитата.

Возьмём, например, опусы Миакори.
В комментах кто-то правильно высказал про банальные рифмы и исключительную простоту по форме и содержанию.
Не спорю, «просто» — не синоним «плохо», но тут не тот случай.

Да, Пушкин писал просто. В его время это было новаторством. Именно поэтому, кстати, тексты Пушкина очень сложно анализировать — их нереально разложить по полочкам, как символистов, например, приёмы у Пушкина обычно вычленяются плохо. Нам как-то показывали мастер-класс по анализу стихотворения Пушкина, это было очень сильное колдунство. Х_х
Итак, простота может работать на контрасте с вычурностью действующей литературной традиции.
Этим ещё и Чехов известен, кстати. Простота и скупость его рассказов действует на контрасте с подчёркнуто вычурной формой модернистов.

Ещё, например, простота характерна для произведений, стилизованных под фольклор. Фольклор вообще чужд вычурности, даже метафоры там обычно застывшие, традиционные, никаких «громокипящих кубков» в фольклоре быть не может.

И наиболее распространённый вариант — простая форма в дополнение к искреннему содержанию. Когда автор как бы говорит: «Я тут не рифмами выпендриваться пришёл, а рассказать, что у меня на душе». Как правило, содержание такой лирики — это максимально личностные переживания, выраженные напрямую, или столь же бесхитростные истории. Как, например, у Высоцкого.

«Василий Тёркин» Твардовского является синтезом второго и третьего методов: это подчёркнуто незамысловато рассказанная история, тяготеющая к фольклорной интонации, все герои, в том числе и главный герой, сам Василий Тёркин — простые ребята, не эльфийские лорды какие-нибудь, войну Твардовский описывает тоже просто, без героического пафоса.

Ну а если ты хочешь писать про всякий там тлен и плен, пиши соответствующе, блин. х_х

Просто давайте почитаем разные стихотворения:
Борис Пастернак «Февраль»

Александр Блок «Незнакомка»

Александр Пушкин «Пророк»

Владимир Маяковский «Нате!»

Владимир Высоцкий «Он не вернулся из боя»

Константин Симонов «Фотография»

Александр Твардовский. Из поэмы «Василий Тёркин»

Иосиф Бродский «Конец прекрасной эпохи»

@темы: простыни

01:32 

Немного изменила своему правилу не писать про конкретные книги, кроме классики, но постик про «Дом, в котором...» так и напрашивается.

Я знаю, что от него кривят нос из-за того, что он такой попсовый, но я не люблю этот снобизм, когда «правильная» боллитра должна быть обязательно о том, как унылое говно болтается в проруби, а во время чтения хочется умереть то ли от скуки, то ли от тоски.
Не помню, высказывал ли тут кто-то это мнение, я его в реале слышала.

Я, в общем, не буду обсуждать (и вам не советую), достаточно ли хорошо написан этот роман. Во всяком случае, он написан на достаточном уровне, чтобы попасть в шорт-лист букера, а там даже в самым слабым произведениям претензии совсем не те, что к среднему детективчику.
В любом случае, в боллитре важнее всего то, насколько свежим и оригинальным вышел роман. У Мириам Петросян получилось свежо и оригинально на фоне современной русской традиции. У Гузель Яхиной, о которой я уже писала, тоже.
Имхо, это намного важнее, чем написать солидный роман о том, как очередной мужик от двадцати пяти и до пятидесяти пережёвывает проблемы, уже сто раз пережеванные мировой литературой.

Интересно другое. Мириам Петросян пошла по пути, довольно нетипичному для современной русской литературы: о реальных проблемах она говорит в максимально условной, отвлечённой форме. Напиши она роман про бедных-нищастных детдомовцов в стиле русреал «самую мякотку души обнажаю», вышла бы очередная тягомотина с одноногими собачками, которой в лонг-листах наших литературных премий хоть жопой жуй.
За основу «Дома» Мириам Петросян взяла типичные для подростковой массовой литературы тропы: главные герои — подростки (но, конечно, необычные подростки, которым можно симпатизировать), закрытое заведение, ещё более закрытая группа, в которую попадает новичок, инфернальные близнецы, фантастические элементы, путешествия между мирами, фольклорно-мифологические завороты. Только весь этот набор Мириам Петросян собирает по-своему, потому что «Дом» — это не книжка о том, как тупые школьники Вася и Маша попадают в другой мир, где становятся прекрасными эльфами. Это не эскапистское фэнтези, и я каждый раз улетаю на Плутон, когда слышу о няшном Доме, и няшной Изнанке (читала давно, надеюсь, с названием не напутала).

Имхо, Изнанка — это метафора взаимоотношений домовцев с реальным миром. Они боятся выходить за пределы Дома, боятся, что будут там отверженными, ненормальными, что не смогут прижиться среди обычных людей. Поэтому на Изнанке они в общем-то самые обычные местные жители, и Изнанка для них — мир полного приятия, где их никто не будет считать уродами. Кстати, если я не ошибаюсь, Слепой и на изнанке был слепым. Полагаю, то из-за того, что он такой от рождения, и просто не мог придумать, как бы оно по-другому было, поэтому он просто выбрал другой облик, который позволяет полагаться на слух и запахи.
Вне Изнанки, кстати, прижились-то как раз те, кто отличался прагматичностью и до этого (Черный, Сфинкс), и Курильщик, который не так много пробыл в Доме. А как раз те, кто считал, что им идти в реальном мире вообще некуда, либо сбежали на Изнанку, либо пытались в реале устроить Изнанку с блэкджеком и шлюхами.
Непривлекательность Изнанки как раз объясняется тем, что её породило воображение детей и подростков с не особенно здоровой психикой (ещё бы она у них была здоровой при таком анамнезе).

И напоследок: читая «Дом, в котором...» вы, наверное, заметили, что инвалидность героев никак не педалируется. В этом вся фишка — внутри «Дома», который при всей своей упоротости всё же приспособлен для ивалидов, они чувствую себя нормальными. Они как раз не инвалиды там,а боятся они того, что во внешнем мире будут ущербными.

Я, конечно, не уверена, что Мириам Петросян на самом деле думала о таком, когда садилась писать, но она талантливая писательница, поэтому материала для СПГСа достаточно там много что можно накопать.

В комментах можно поговорить, но давайте без «кококо, это попсовая херня для дивнюков» или «да это же круче толстоевского и пушкина!».

@темы: поговорить, книги, простыни

20:58 

О фольклоре и его собирании

Как ни странно, интерес к фольклору — явление не так уж и давнее, существует оно всего-то со второй половины восемнадцатого века. Итак, после массового увлечения античностью Европа спохватывается и начинает искать национальные корни в Средневековье.
В эстетике и философии классицизма Средние Века воспринимались как ГРОБ ГРОБ КЛАБИЩЕ ПИДОР времена бескультурья и варварства. Представления о национальной литературе не было вообще, как и об историческом и культурном наследии. То, что сейчас называется фольклором, тогда считалось бреднями неграмотных крестьян и мещан.
Интерес к фольклору «придумал» Иоганн Гердер. Он писал о том, что литература разных народов различается и связана с их историей, языками, культурой, менталитетом, местом обитания — с такой точки зрения ориентация на античность, характерная для литераторов классицизма, воспринималась бессмысленной и даже вредной, потому что античный автор, который обитал стопицот лет назад в древней Греции, не имел ничего общего с современниками и земляками Гердера. «Буря и натиск», а позже романтизм развили его идеи. Так, например, Гёте написал «Фауста» на основе народных преданий о нём.
Второй половине восемнадцатого века принадлежат две, пожалуй, самые известные «средневековые» мистификации: «Песни Оссиана» Макферсона и стихотворения Чаттертона. При этом, кстати, «Песни Оссиана» имеют примерно такое же отношение к средневековому эпосу, как современное фэнтези. Герои там сплошь мэрисью обладают всеми положительными качествами, которые можно придумать, они очень много рефлексируют, страдают и умирают от любви. Вместо нормальных божеств их окружают бесплотные духи.
Во второй половине восемнадцатого века начинают публиковаться и реальные произведения фольклора, хотя с точки зрения фольклористики это полный трэш, а не издания: собиратели позволяли себе изменять текст (иногда бывало так, что в результате «литературной обработки» от исходного текста оставались только рожки да ножки), добавлять к народным песням/сказкам свои собственные сочинения, путали авторские и народные тексты. Ну вот, например, «Волшебный рог мальчика», о котором можно прочитать в википедии.
Настоящий прорыв совершили братья Гримм, собрав и опубликовав народные сказки уже по-человечески, с указанием источников. Их работа вдохновила и Афанасьева, который собрал русские сказки. К слову, сборник Афанасьева долгое время (не знаю, как сейчас) был крупнейшим в Европе сборником сказочных текстов.

Несмотря на то, что фольклористика закладывалась людьми, которые были против классицизма, тот успел хорошенько насрать им под дверь: почти что весь девятнадцатый век изучение языческих верований базировалось на античной модели язычества, и ученые старались всеми силами натянуть сову на глобус — то есть подогнать мифологии европейских народов под древнегреческий пантеон, ранжируя богов так, как их никогда не ранжировали реальные европейские язычники. Кроме того, в девятнадцатом веке некоторые фольклористы выдавал свои фантазии за народные верования (даже не специально фальсифицировали, а просто «додумывали» за народом и считали, что это ок). Вот реальный пример из книги о белорусских народных преданиях Павла Шпилевского: росомаха — получеловек-полулев, который живёт на конопляных полях; он нападает на молодых людей и высасывает у них мозг.

Несложно в принципе понять, почему в фольклористике девятнадцатого века царил такой бардак: работать с реальным, аутентичным фольклором стало возможно только двадцатом веке, когда появились звукозаписывающие устройства. До этого тексты перевирались, сознательно и несознательно, их нереально было записать,
часто собирателям фольклора и в голову не приходило отметить, где и от кого собран тот или иной текст, при каких обстоятельствах он произносится. Сейчас фольклор собирается по-другому.
Я думаю, все, кто учился на филфаке, проходили фольклорную практику. Выглядит это так: толпа студентоты едет в деревню, живёт там в каком-нибудь доме или в местной школе и целыми днями ходит с диктофоном по домам, расспрашивая старушек об обычаях, обрядах, верованиях и т.п.. Кафедра фольклористики даёт им специальный опросник, чтобы они ничего не забыли. После этого те студенты, которые не ездили, расшифровывают записи. Ни о какой «литературной обработке» и речи быть не может, при расшифровке надо писать даже всякие «э-э-э» и «м-м-м-м».

И немного о фальсификации фольклорных текстов.
Практически все фальсификации делаются по одной простой причине: хочется показать, что «наш» (тут можно подставить любой народ) пантеон богов самый пантеонистый, а фольклор самый фольклористый. Славянские народы достаточно часто страдают этим, потому что у нас нет внятного источника информации о языческих верованиях вроде «Старшей Эдды», только реконструкции учёных-фольклористов, которые к тому же ещё достать нужно.
Ну вот, например:
www.labirint.ru/books/433741/
www.labirint.ru/books/344772/
При этом, конечно, цветут буйным цветом всякие «Влесовы книги» и «Славяно-арийские веды».

@темы: простыни

15:36 

Мне не очень нравятся антиутопии-перевёртыши. Ну, знаете, когда господствующий в данный момент класс (мужчины/гетеро/белые) загоняется в хреновые условия, обычно сходные с американским рабством или укладом радикально мусульманских стран.
Обосновывается это вроде как желанием поджечь пуканы у представителей господствующего класса и одновременно вызвать сопереживание. Вроде как посмотрят, как с ними так обращаются, и поймут, что это плохо.
Во-первых, люди, которые это утверждают, по-моему, слишком хорошего мнения о типичных шовинистиг пиг, расисте и гомофобе.
Во-вторых, в таких текстах сопереживание и внимание автоматически смещается именно на представителя господствующего класса, что может вызвать как раз противоположные эмоции: «Вот если им права понадавать, так они нас тут же в гетто загонят!».
В-третьих, в качестве провокации такие вещи не работают, потому что антиутопия в принципе подразумевает создание каких-то очень стрёмных обществ. Ну, то есть мы открываем антиутопию и сразу знаем о том, что увидим некоторое дерьмо, и это нас не шокирует.

В целом, мне этот путь кажется совершенно непродуктивным для феминистской фантастики.
А продуктивными кажутся вот такие пути:
1) Создавать «стандартные» фантастические книги (с типичным для фантастики и фэнтези набором сюжетных схем), в которых героинь 50% и больше. Причём именно так, чтобы героинь было много: это позволяет показать отношения между женщинами, женскую дружбу, поддержку, командную работу, а не только отдельный женский характер.
2) Создавать произведения, действие которых происходит в обществах, принципиально отличных от нас по социальный структуре: начиная с каких-нибудь обществ будущего где вообще нет разница между полами, расами и т.п. и заканчивая «первобытными обществами» с матриархатом или возможностью выбирать свой гендер во время инициации.
3) Использовать фантастический антураж для того, чтобы более откровенно говорить о женской самоидентификации и неопатриархате.

А если хочется именно что пукан взорвать, имхо, надо писать так, как писали шовинистик пиг в пятидесятых-шестидесятых, только с обратным гендерным знаком. То есть взять какой-нибудь обычный приключенческий или детективный сюжет, сделать всех главных героинь женщинами разного возраста и национальностей, а мужиков пустить только функциями в текст, можно даже их поугнетать, но не сильно, чтобы жалко не становилось, а главное писать это с такой интонацией, будто описываешь единственно правильное устройство мира, прямо-таки утопию.

@темы: простыни

13:38 

Тут аж два человека просили написать о Значимых (тм) книгах.

Так вот, хочу сказать, что мой внутренний мир не имеет привычки переворачиваться от произведений классической литературы, что обычно ожидают в таких постах. Я бы вообще не сказала, чтобы у меня были какие-то такие конкретные книги, после которых я Все Осознала.
Возможно, моё увлечение криминалистикой и криминологией связано с тем, что у нас был целый стеллаж детективов, и пока все нормальные дети читали Астрид Линдгрен, я налегала на Конан Дойля, Кристи, Стаута и Сименона. А потом появились Хмелевская и Маринина, и их я тоже читала. А, возможно, дело в том, что мой папа сперва работал в милиции, а потом преподавал (и до сих пор преподает) криминологию в институте.
А феминисткой я стала потому, что в детстве книги об Алисе Селезневой читала, наверное.
Алсо, мои открытия в плане художественной литературы тоже связаны с совершенно случайными книгами.
Например, в детстве я считала, что фэнтези бывает только толкинообразным (ну, то есть про магическое средневековье) или «городским», а потом наткнулась на Макса Фрая, где фэнтези-мир по социальному развитию примерно на уровне нашего, а по «техническому» (хотя, конечно, сложно проводить параллели между развитием магии и техники) даже на порядок опережает.
Или вот о том, что рассказчик может врать или давать очень пристрастную картину, я тоже узнала (ну как, наверняка я раньше сталкивалась, просто не выделяла это как отдельный приём) не из «Убийства Роджера Экройда» или «Лолиты», а из какого-то детектива Марининой, вроде. Или это была не Маринина? Не помню толком, только помню, что там было несколько разказчиков, о одни и те же события они трактовали совсем по-разному.
На «взрослые» темы (там, например, гг была до начала действия проституткой, а ещё там описывались менструации) я впервые наткнулась в романе Элизабет Хейдон «Рапсодия». А потом уже встретила серию «Альтернатива», где каждая первая книга про бухло, наркоту, еблю и насилие.
Подозреваю, такой набор книг объясняется просто: в подростковом возрасте, когда я начала более сложно воспринимать книги, отмечая какие-то отдельные элементы, я читала очень много жанровой литературы, и среди неё была намного больше вероятность наткнуться на такое. Плюс там приёмы были более явными. В этом возрасте я, например, не допёрла, что Печорин тоже в своём роде ненадёжный рассказчик: он не только преувеличивает и романтизирует свою роль в событиях, но и неправильно интерпретирует их, принимая, например, ловкое мошенничество за волю рока («Фаталист»).

Но вот я сейчас задумалась о том, что все эти списки в принципе индивидуальны и удовлетворяют только антропологический, если можно так сказать, интерес. Потому что даже самая гениальная книга может никак не отозваться в душе, а другая книга, совершенно пустяковая с художественной точки зрения, но прочитанная в нужное время, зацепить и заставить задуматься. Причём в ракурсе, о котором в самой книги не полслова.
Вот недавний пример как раз в таком духе. читать дальше Не думаю, что Брэдбери вообще имел это в виду.

То есть мне кажется, что у старшего поколения в этом списке была в основном классика просто потому, что её больше всего выпускали в Советском Союзе. А, может, они врут, потому что стрёмно признаваться в том, что твой богатый внутренний мир сформирован романом о заводе в Усть-Пердюйске. При этом у поколения, родившегося в 80ые-90-ые, уже может быть совсем другой набор.

В комменты призываются живые свидетельства, подтверждающие или опревергающие мою гипотезу. Не забывайте, что в чем-нибудь постыдном в моём дневнике всегда можно признаться из-под анона.

@темы: поговорить, простыни

20:44 

о разрыве читательских шаблонов

При обсуждении этого вопроса в посте для заявок с Botan-chan выяснилось, что шаблоны-то читателю можно разорвать по-разному. Все приемы рассчитаны на эффект неожиданности и строятся за счет противоречия сложившейся традиции, но воплощается это по-разному.
Я сейчас сходу могу назвать такое:
1) Обман «сюжетных» ожиданий, когда какой-нибудь расхожий сюжет начинает развиваться в непредсказуемую сторону и/или в каком-нибудь совсем неожиданном антураже. Чаще всего такое происходит с мифологическим, сказочными, библейскими сюжетами и с Шекспиром. Немного реже перосмысляют расхожие сюжеты массовой культуры.
2) Слом канонов жанра, когда текст в самом начале мимикрирует под типичный образчик жанра, а потом внезапно выходит за его пределы. Самый очевидный пример: фантастический элемент в «традиционном» детективе, который появляется не сразу, а где-то в середине повествования.
3) Переосмысление архетипичных/просто расхожих образов, когда на известного персонажа/роль глядят с другой стороны.
4) Неочевидно ненадёжный рассказчик (очевидно — это когда его проблемы с восприятием заметны сразу: он слабоумный, шизофреник или настолько очевидно пристрастен, что это бросается в глаза), когда постепенно читатель понимает, что рассказчик либо врёт, либо интерпретирует события совсем неправильно, либо очень пристрастен. Более хитрые разновидности этого способа: ряд ненадежных рассказчиков (свидетельств), как у Аготы Кристоф в «Толстой тетради»; или рассказчик, который сперва кажется очевидно ненадёжным, но потом окажется всё же надежным, как у Дэна Уэлсса в «Необитаемом городе».

Есть ещё пятый пятый способ разрыва шаблона, который сейчас уже практически невозможен: включение в текст произведения сцен, которые противоречат нормам морали и представлениям о том, что можно описывать в художественном произведении. Писатели постоянно раздвигали эти рамки, и сейчас, наверное, описано уже вообще всё. Полагаю, что даже роман, посвящённый менструации и лечению женской репродуктивной системы от какой-нибудь болячки, уже есть, а если нет, то всё же вот вам последний способ шокировать читателя.
Но в девятнадцатом веке это был ещё годный способ; даже в двадцатом можно было написать о геях, импотенции, описать секс и насилие, плюнуть читателю в морду препарацией расизма, антисемитизма, сексизма; а сейчас всё, поезд ушёл, просвещённый читатель Паланика читает с покерфейсом.
И шестой способ, который мне кажется весьма «дешевым» — добавить куда угодно реализьму. В девятнадцатом веке его хорошо использовал Пушкин в «Евгении Онегине», вылив целую бочку реализма на романтического героя, потом примерно то же, только менее очевидно, сделал Лермонтов в «Герое нашего времени», а потом этот приём опошлился и был растащен массовой культурой. И фичками тоже: если вы видите где-нибудь разорванные жопы, то с большой вероятностью это автору захотелось добавить реализма к традиционной яойной схеме, а получился Водолей. Другой подобный пример — «Кольцо тьмы» Перумова (и результат, надо сказать, не лучше, чем в фичках с разорванными жопами).

Поэтому поговорим о первых четырёх способах (может, кто-то в комментах ещё что-нибудь подскажет).
Сразу хочу сказать, достаточно часто они совмещаются. Так, например, в «Убийстве Роджера Экройда», есть нарушение жанровых канонов (рассказчик не может быть убийцей) и ненадежный рассказчик. «Шрек», извините меня за этот киношный пример, полностью построен на переосмыслении архетипов (не очень глубоком, конечно) и переделывании традиционных сказочных сюжетов. Так, например, прекрасный принц оказывается самовлюблённым придурком, «дамзель ин дистресс» — активным персонажем, а чудовище не превращается от поцелуя в принца (скорее наоборот, лол).
А теперь о том, когда шаблон хорошо ломается, а когда получается фигня какая-то. Я как читательница вижу три причины, по которым у меня текст (в широком смысле) с этими приёмами может вызвать реакцию «унесите пудинг»:
1) Вторичность. То есть этот приём уже использовали стопицот раз на самом деле, и только совсем уж наивному человеку он может разорвать шаблон. Так бывает, например, со всякими «оригинальными» переосмыслениями сказочных сюжетов или персонажей. Особенно заезжен троп с принцессой и драконом, я читала примерно стопицот рассказов, где роди как-нибудь перепутаны. Или вот троп со злодеем, который на самом деле не злодей, а у него было тяжёлое детство. По-моему, об этом не написал только ленивый.
2) Внезапность. Ну то есть вообще ничего не предвещало, и в результате выглядит так, будто писатель не знал, как закончить и тупо присобачил, предположим, инопланетян в детектив или кровавый анхэппиенд в любовный роман (или поинтересничать захотел). Это касается всех тех случаев, когда ближе к концу сюжет делает поворот (или персонажи вдруг изменяются) без логики и здравого смысла. В антологии «Невероятные расследования Шерлока Холмса» часть рассказов именно такие. Так и видишь автора, который пилит тебе охуительную историю: «А потом, прикинь, оказывается, что преступление совершили осы-мутанты с другой планеты, круто же?!». Да не круто, говно какое-то.
3) Искусственность. «Разрыв шаблона» выглядит совершенно вымученным. В мизераблефандоме был такой локальный мем: «поебаться на сосне». В общем, как-то один анон читал аушки и сказал, что авторы ляпают их как будто бы просто для галочки, перебирают антуражи с мыслью, как бы ещё оригинально страхать героев, а потом так: «Оп, а на сосне-то они ещё и не ебались!». Так вот вымученные «разрывы шаблонов» выглядят как та самая ебля на сосне. Мне, честно говоря, интрига в «Джентльменах и игроках» Харрис показалась из этой серии. Часто такие вещи представляют собой нагромождение «оригинальных поворотов сюжета». Как, например, в «Коммьюнити» Иванова. Я сейчас попыталась по памяти воспроизвести сюжетную канву, но как-то не могу, до того там бредовое нагромождение ВОТЭТОПОВОРОТов.

@темы: простыни

Бешеный филолог

главная